Χάρη αλλοδαπός ευτυχισμένο μέλλον για μας σήμερα!

Мы тут подумали, и я решил не трансформировать этот уютный бложик в информационный рупор Радикального Субъекта и няшных котеговъ, id est оставить для кое-чего, соотносимого в большей степени с пост-человеческим, чем с Archeomoderniste, потому как ситуация требует. Иррегулярные фрагменты всего и обо всём.

Чем отличается ПоМо от Модерна, и, тем более, от Премодерна знают все, кто вообще что-то соображает в теме. Тем не менее, в силу отсутствия ПоМо на территории социокультурного пространства Евразии (страны, поглошённые атлантизмом, немногочисленны, а модерн "настал" не повсеместно), в состоянии Археомодерна более, чем вероятны, да и очевидны уже некоторые недоразумения по поводу ПоМо.

Во-первых, это компаративистика "этих наших интернетов". Компаративистика - это уже не модерновый релятивизм, не категориальное соотношение качеств и количеств. Изначально термин означал сравнительно-историческое языкознание (лингвистическая компаративистика) — область лингвистики, посвящённая прежде всего родству языков, которое понимается историко-генетически (как факт происхождения от общего праязыка). Сравнительно-историческое языкознание занимается установлением степени родства между языками (построением генеалогической классификации языков), реконструкцией праязыков, исследованием диахронических процессов в истории языков, их групп и семей, этимологией слов. Так или иначе, эта генеалогия и эти difference относятся priori loco к номинативным языкам, в которых знаки-указания раскрывают весь спектр смыслов, содержащихся в знаках-значениях. Сродни: в культурах, основывающихся на номинативных языках, ребёнку, не знающему, что такое "яблоко", можно показать редьку, назвав его "яблоком", и с этого момента ребёнок будет ассоциировать все "яблочные" свойства с редькой, вплоть до специфики вкуса и внешних форм.
В эргативных языках эта аберрация осложняется тем, что в них идентификация редьки и яблока сопряжена с глаголом или прилагательным. Редька - "плод горчит". Яблоко - "плод сладкий", соответственно.

Во "внутресетевой коммуникации" номинативные акторы и функторы срабатывают нисходящей [до атомарного уровня] детерминацией: сказано ж вам - "мы, интернет-элита". А что такое элита, мало кто знает, ещё меньше дивидов понимает, на основе этимологии и filoque некое подлинное значение этого слова, по инерции продолжая употреблять его применительно ко всем подряд, вплоть до распоследних выродков. Итого: категориальность "где-то там", табу на гипостасис реального нарушено, иерархия выстраивается по принципу - "кто больше загрёб (комментариев, "кармы", рейтинга, словом - количественного), тот и прав".

До ПоМо ещё было возможно говорить о каком-либо принципиальном и качественном различиях виртуалья и так называемого real life. В Археомодерне дихотомия / оппозиция дистанцированных коммуникаций и предельно сокращённых ещё наличествует и даже обострена (сходил в другой "раён", дал [ногой] в табло некому "виртуалу" за репрезентацию чего-то нелицеприятного в свой адрес, почти Диспозитив Господства); в "чистом", состоявшемся ПоМо это исключено - откуда "вам" знать, кто ответственен за репрезентецию, а если и известно, то - сами виноваты, нехуй был камхворить, деанонимизируясь, в этих ихних уютных для них же интернетах.

В состоянии постмодерна у дивида уже не спрашиваю, удовлетворяет ли его, или нет, ситуация во-времени-и-пространстве: сам же он ничего не знает о фундаментальных различиях. Повторение для него - имманентность "на разок", то, что было прежде, его уже не интересует, как и то, что внешнее-относительное: всюду он находит "то же самое", бесконечные вереницы идентичностей. Апроприация [присвоение] в данном состоянии невозможна: каждая новая "маска", будь то социокультурная роль или функционал, низводится "природой" постчеловека до некого среднего уровня, ниже которого уже нет ничего.

Это первая гносеологическая проблема. Вторая заключается в дисфункции определения чего бы ни было вообще, а не в смешении "того" и "этого" (имманентности с иным, напр.). Если никто ничего не означает, а только указывает на пустоту, определять нечего, кругом одни дутыши-симулякры. Лопнувшие шарики пятачка - их можно сколько угодно "разоблачать" (некоторые думают, что тем самым себя и других обезопасили), но ситуации это уже не изменит: состоявшийся постчеловек даже не попытается возразить обличению, а для неудавшегося модерниста это только повод поговорить "о ни о чём". Иногда это "ни о чём" бывает эстетически насыщенным (когда подражают "состоятельному" Малларме, напр.).

Sic, дана дефиниция "микро-субъект", - в состоянии Археомодерна всё равно, что выражение "кроличьи уши побежали сами". Потому что она воспринимается, как часть от субъекта, хотя никакой очевидной расчленёнки не произошло и не происходит:
Человека надо сначала довести до состояния объекта, когда ему уже всё равно "должен" или "не должен" (может / не может) заниматься чем-либо, назначение (какое угодно) перестаёт быть значимым, точнее - оно перестаёт быть существенным, остаются только "значения - значимости", символы из которых изъяли почти все смыслы (в состоянии археомодерна), а в состоянии ПоМо изъятие и ликвидация смысла без суда и следствия происходит полностью.

Забавно, но в гуманитарных учебных [с археомодерном в почве] заведениях до сих пор состраивают оптимистическую мину при дурной игре, как если бы с субъектом вовсе ничего не произошло (в нашей оптике было бы странным, если бы субъект не был упразднён, выполнив "свою" историческую миссию). Вот, С.Ю. Михеева с кафедры русской и классической филологии саратовского унивеситета повествует об "античных корнях в номинациях макро- и микро-субъектов". Ололо.

Античность – великое наследие культуры человечества. Мифы выражают мироощущение и миропонимание времени их создания и являются неотъемлемой частью современного общественно-культурного достояния. Античные корни участвуют в формировании русской языковой картины мира. Номинации макро- и микросубъектов широко представлены в античном наследии: гиганты, титаны, гномы, пигмеи, циклопы и др. Проблема языкового выражения нормы и патологии, физических аномалий имеет древние корни.

Согласно греческим легендам, гигантами назывались змееголовые и ужасные видом великаны, титаны, которые появились из капель крови гениталий, пролитой оскопленным богом неба Ураном в море.

В древнегреческой литературе «назидательного характера» встречаются gnome, означающее «короткое изречение». У Гиппократа, например, встречаются короткие формулировки общепринятых положений – поучения, наставления авторов, написанные гекзаметром – их называли «гномы». Составлялись целые сборники наиболее ценных коротких изречений (Эврипид, Эпихарм, Менандр). В западно-европейской мифологии появились не всегда симпатичные, человекоподобные карлики, якобы охраняющие подземные кладовые с сокровищами, которых тоже назвали гномами (от лат. gnomus).

Пигмей в переводе с греческого pygme означает человека «величиной с кулак». Гомер упоминает пигмеев – людей, размером «от муравья до мартышки», что жили в районе Эфиопии. На Руси пигмеем считали вообще малорослого человека, карлика или сказочного мальчика-с-пальчика.

Циклопы, или Киклопы (от греч. Cyclops – круглоглазый) – сыновья Урана и Геи. Легенды о циклопах в Элладе связаны с реальными персонажами – бронзокузнецами. Кузнецы нередко прикрывали один глаз повязкой, чтобы уберечься от летящих искр. Поэтому со стороны они могли кому-то показаться одноглазыми циклопами.

В языковых картинах разных народов великаны и карлики античности причудливым образом уживаются с мужичком-с-ноготком, крошечкой Хаврошечкой, Дюймовочкой, эльфами, лилипутами, Гулливером.

Идея осмысления вопросов нормы и патологии, отклонений от общепринятых социальных стандартов фиксирует и фразеология: от горшка два вершка; коломенская верста; метр с кепкой; дядя Степа, достань воробышка.

На лицо и прочие фрагменты тела - диссоциация определений: гуманитарию практически невозможно объяснить, почему "изобретённые" эллинами титаны и пигмеи не могут рассматриваться в оптике модерна, в оптике самого субъекта, в античной культуре ни коим образом не представленного. Аналогичным образом вопрос нормы и патологии - эти различия обнаружились, когда уже а) человеческое тело обрело свою физическую "самость" = десакрализовано [по существу - было отторгнуто мифом]; b) не-человеческого по нововременному (природного магического и т.д.) происхождения и свойства тела были признаны объектами; с) "накопление людей" приобрело необратимый характер, и появилась необходимость космополитической общепринятой классификации, с дальнейшим распределениям по функциям-ячейкам. Это все не имеет отношения к "позитивной антропологии", в сочтании с гуманитарными дисциплинами порождающая "юкстов" [ахинею].

Кстати, в канонических ПоМо-текстах, включая антропологические изыскания (начинающихся не с "Состояния постмодерна" Лиотара, пожалуй, с "Системы вещей" Бодрийяра) таких слов нет вообще, сетевые поисковики выдают на запрос полтора десятка подобных вышеприведённому сочинений, насыщенных юкстами чуть более, чем наполовину.

Ну, а постчеловек это такое существо, которое не только безразлично к собственным
занятиям, но и вообще не способно к автономному существованию, это вот та девочка из клипов "Magibon" - просто сидит перед виртуал-камерой и моргает кавайными глазками. А информационный стафф для всеей этой эпохальной наёбки генерируется тремя с половиной анонимусами, и не понятно, кто из них на самом деле не спам-бот.
А выглядеть он будет примерно так:

Кстати, о киберпанке, iPod'ax, социалках в интернетах и RPG, Весь этот стафф к ПоМо имеет отношение, но не прямое, а косвенное. Деградация человеческой природы началось задолго кибернетики и генной инженерии, а последние попросту помогли ретушировать недостаток, который и есть избыток (по французски это называется одним словом: supplement) - количество не переходит в качество, в итоге то, что человек уже никогда не сможет (дело не в том, что объёмы информации увеличились - там ты правильно сказал, количество "знаний" в состоянии ПоМо - нонсенс, это комплекс случайных величин), отходит в слабо контролируемую и вообще стремящуюся к автохтонии.
Вынос состоялся в некоторых, крайне немногочисленных, ареалах чистого ПоМо.
Вот там-то и впрямь неважно, продолжает ли дивид шевелиться (последний аргумент психоаналитиков: раз шевелиться - значит живое, что вы мне голову морочите!) или нет, о своих функциях, как актор, он всё равно узнаёт последним и неукоснительно следует данным извне директивам. Психика постчеловека напоминает компьютер с минимумом приложений и драйверов, исполняющий то, что ему велит безличный пользователь (вполне могущий обойтись без...), а ассортимент приказов крайне невелик: ЗАВЕДИ АККАУНТ! НАПИШИ ПОСТ!! ЗАФРЕНДИ МИНЯ!!! (и так далее по "Манифесту новых мудаков").

Напоследок. У нас спрашивают, почему постчеловек выглядит как кавайная девочка.
Отвечаем: на самом деле это кукла, нарисованная, как девочка. Инфантилизация подчёркивает дистанцию постчеловека от субъекта: постчеловек рождается уже готовым, как ремесленное изделие, продукт, товар, и, ничем не являясь, только "выяглядит", указывает и означает. От "физического труда" (напряджение головых связок, напр.) до сексуальности, всё его существование заключается в синоптической системе репрезентаций: бездна из двух противопоставленных зеркал, которая смотрит на всех, и все всматриваются в неё.
Не полагая за собой прошлого, не представляет и будущего, - к тому времени, когда биологическое тело очередной Magibon износится, для потребностей глобального сиоптикона будет клонирована целая торговая серия, включая лимитированное издание для рынка секс-услуг.

Инвокация Радикального Субъекта. (Die neun leben des TOMAS KATZ)

Вчера, в дань первого снега, состоялся системный просмотр кинематографической биографии Радикального Субъекта (Die neun leben des TOMAS KATZ, 1999). Должен был озвучен ниже приводимая лекция, но, в виду предельно малой численности населения земного шара (наверное, День Первого Снега был идентичен Затмению, и Дэйв решил не временить со стиранием ВСЕЯ), поэтому ограничились несколькими фразами в ответ на вопросы Самого Главного Редактора Евразии-ТВ и ушли вешать Бледное Дитя на Астральном Плане (приблизительно на Обочину МКАД). Текст публикуется чуть менее, чем полностью, эта редакция предназначается для блогов Органона и нечестивого журнала «Тά δημόσια γράμματα - Les lettres de la abjects créature».

Не беспокойся. это не настоящие сигареты.

Р.С. Т.К.

…В данном докладе мы, с вашего позволения, скажем о о том, что может произвести впечатление надуманного, - следуют считать это намеренным выбором. Потому что очевидное, а именно, смыслы, употребив метафору, «оголённые как провода», в этом фильме размещены по всей поверхности, по всему видеоряду. Незаметными, стремительными и внезапными - в силу этой божественной быстроты он ускользают от внимания человека; его всё ещё приходится подготавливать к тому, что бессознательные импульсы комического или драматического характера, вызывающего смех и печаль [соответственно] могут свидетельствовать о чём-то большем, чем намеренная манипуляция и регуляция с психическими механизмами. Второй вектор мотивации - то, что о смыслах, подобно корням растения, пронизывающие почву, - визуальный ряд, уже было многое сказано, в том числе, на что следует обратить внимание в первую очередь, Коллективом Бесов «Андрей Чернов». В их экскурсе, датированном 5 апреля 2005 года, внимание акцентировалось на персонажах драматического действия, что должно быть расценено, как репрезентация высших реальностей, дистанцирующихся от восприятия современного человека по мере того, как он вовлекается в череду очаровывающих образов, и в виду их [персонажей] различия с так называемыми современными людьми.
Мы же обратим ваше внимание на то, что происходит, скажем так, за кадром и между кадрами этого фильма, а также о том, что происходит во время просмотра, первого просмотра, в большей степени ощутимого, чем о-сознаваемого.

Прежде всего, вспомним о нехарактерной для современного кинематографа скупости пейзажа и неких ситуаций. В отличие от пресловутого голливудского кино, этот фильм даёт обыкновенному, неподготовленному и нетренированному человеческому глазу вполне определённые ощущения. В современном кино каждый кадр содержит в себе чудовищное количество деталей. Каждый кадр буквально захламлен, он избыточен, подразумевая, что зритель будет просматривать фильм раз за разом, бессознательно включаясь в циклически замкнутый процесс, описываемый Делёзом как «производство удовольствия». В фильме приобретает значение не то, что и как происходит, генерируемые образы и смыслы, но особенно понравившийся (полюбившийся) фрагмент.

Что вполне естественно для человека, который не только принуждён, но и органически склонен к дроблению и разделению, как и внешнему, так и внутреннему.

То же касается и персонажей. Как вы думаете, что такое «выражение лица»? Выражение эмоций, чувств, признак функционирования мышечной ткани и эпидермиса? Нет, выражение лица, - это тоже ситуация.Современный кинематограф в большинстве произведений своих представляет ситуацию, не подразумевающую присутствия или даже намёка на присутствие, человека. В упомянутом большинстве мы видим только «нагромождение» схем, унифицированных образов: сценарий диктует с предельной отчётливостью и старанием выражать скорбь и отчаяние, восторг и умиление, так, как этого никогда не сделает ни человек, ни иное существо, оказавшееся в ситуации, сравнительно близкой указанной сценарием.

Иными словами, получается даже не-естественность, а нечто противоестественное.

И полярно противоположное тому мы наблюдаем в «Девяти жизнях Томаса Каца». За исключением МакНейса, исполнителя роли слепого инспектора полиции, в фильме никто не играет в собственном драматургическом смысле этого слова. Персонажи, включая статистов в метро и на улицах, выражают свою неопосредствованную реакцию на уничтожение, преобразования из материальности в имматериальность. От них не требуется имитировать и симулировать мимикой, жестикуляцией, дискурсами своё опустошение. Все они, и прежде всего, «дегенеративное созерцающее божество», Дэйв, уже выхолощены до критического минимума, когда любые внутренние и внешне проявляемые переживания изначально неподлинны, потому что неукоснительно следуют унификациям.

Пример тому, - мать, бросающаяся не к молниеносно, без малейшего страдания умершему ребёнку, но к взорвавшемуся от переданного камертоном аннигиляции сигнала. Этот образ гораздо более естественен для современной культуры и цивилизации, чем истерические причитания над трупами кого бы то ни было персонажей западного кинематографа. Дело в том, что именно телевидение, радио и прочие средства массовой информации, которая, по Макъюэну, и есть коммуникация (сообщение суть цель), держат современного дивида в тенетах экзистенции гораздо прочнее, чем какая-либо биологическая, родовая и психическая связь.Уничтожение основных средств передачи информации символизирует собой прерывание последовательности во времени и в пространстве (темпоральности) самого существования. Ведь жизнь - это крохотный островок, рождающийся, аналогично коралловому рифу, в безбрежном океане информации. В этом океане не несколько основных течений, в нём - множество переплетающихся «сетью» потоков, есть гибельные водовороты, затягивающие сознание ко дну, есть те, что направляют мысль к непредотвратимому, - к смыслу самоценному и самодостаточному, и человеку., привыкшему к тому, что сообщение и есть цель, эти смыслы могут представить наибольшую из возможных опасностей.

За уничтожением средств происходит ликвидация метода и самого замысла. Прямой эфир сбивается с диалектической строгости, семантического пуризма поначалу - в невротический и психотический бред, а затем, ближе к завершению фильма, в бессмысленные воспроизведения нечленораздельных звуков, до последнего аккомпанирующих процессу стирания. Что это означает?

Это означает, что рефлексивный агрегат, сконструированный и функционирующий на Западе, в экзистенциальном экстремуме, а именно, в состоянии, максимально приближенном к завершению, не способен работать как должно. Потому что эта аппаратура расчитана на релятивную стабильность, а если выразиться буквально, она может функционировать лишь в отсутствии времени, как качественной категории по Генону. То есть, рефлексия суть экономический придаток мышления, который подразделяет, классифицирует и определяет, фиксирует накопление некого эмпирического опыта, чтобы затем дать ему онтологические и гносеологические дефиниции. Стирание, очищение от количественного «здесь и сейчас», при отсутствии пра-феномена, первичного образа того, что должно быть и существовать, становиться (претерпевать становление) и разрушаться, упраздняет любую осмысленность репрезентации. Предпоследний этап, перед стиранием - это беспомощная инерция воспоминаний, трансгрессивный автоповтор и автореферент: средство продолжает функционировать, даже когда теряет заданные «значимостью», то есть требованиями референтной группы, параметры. Та скорбь, изображаемая предвкушающей Зрелище (Затмения) богемой, всего лишь следствие их унифицированной детерминации: их инертный алгоритм заключает в обострении, экспрессивной подаче любого материала, будь то человеческие чувства или произведения так называемых искусств.

Укажем ещё один аспект контаминированности, конфликта процессов продуцирования информации и стирания. Вопреки тому, что Радикальный Субъект внеположен Традиции, его оформлением является сакральный порядок, как и эстетический, так и умозрительный. Между тем, как «обыкновенные» средства массовой информации превращаются в генератор «хлама», актуальную характеристику происходящего даёт эксгумированный труп, сохраняющий память о «делах давно минувших дней». Его фамилия - Голем, это раввин, «интересующийся» происходящим постольку, поскольку ему известны все вероятные, но не предусматриваемые в якобы современной ему европейской культуре, сценарии. Сознание того, что он будет одним из немногичленных, поддающихся воскрешению, не прилагая к тому особых усилий, - в финальных кадрах, когда статисты и исполнители второстепенных ролей выходят / входят из / в Геенну, он не фигурирует. определяет его безразличие. Это существо, уже не вполне являющееся человеком, знает, что повлять каким либо образом на происходящее, как бы он ни относился к нему, он не в силах. Против того, инспектор полиции (Ян МакНейс) до последнего не желает признать, что его расследование и прочие инициативы, как ни были бы близки к традиционной сотериологии, - иллюзия беспомощных, спасительная для психики западного индивида, но не соответствующая ситуации в тотальной реальности.

Подчеркнём, что эти существа и механизмы даже не помышляют о каком-либо спасении. Подспудно они подталкивают радикального субъекта к тому, чтобы стереть их как можно быстрее, как совершенно бесполезный хлам; хотя РС никуда не торопится, оттягивая прощание с бытием до Затмения, знаменующего собой исчезновение «освещающего бытие ума».

Мы подводим вас к той мысли, что в этом мире уже остаётся крайне мало вещей, слов, событий, которые имеют смысл и значение достаточное для того, чтобы вос-становить их после непредотвратимого и неизбежного стирания, у-ничтожения. Несмотря на то, что режиссёр и оператор фильма испытывают трогательные, сентиментальные симпатии к обыденному, и передают это сочувствие своим персонажам. Сочувствие к метрополии, в которой остаётся всё меньше форм, способных вместить в себя смыслы, и они, крайне немногочисленные провожают его. Статуарное множество, послушно следующее инструкциям агентов Радикального Субъекта, наконец-то освобождается от ежемгновенной обязанности перед коллективным бессознательным, которое на Западе давно уже поглощено функциональностью.

Мы видим, как лица лишь слегка затрагивает недоумение. Никакого обезображивающего страдания или сладострастного восхищения чужим, да и собственным, исчезновением. Это и есть высшей степени реализм, полное совпадение последовательности и формы, ибо, что совершенно очевидно, современный, расщеплённый и опустошённый в ситуации, когда смысл раскрывается, развёртывается синхронно с предельной энтропией, исчезновением сущего, он не успевает, а вернее говоря, не может по-настоящему ни удивиться, ни испугаться, ни обрадоваться.

Остаётся добавить вот что. к вопросу Дмитрия Ефремова о соотнесении деятельности Радикально Субъекта с космической периодизацией днями и ночами Брахмы.
Когда наступает ночь Брахмы, обитатели высших планет, к которым относятся Солнце и Луна, и живые существа, населяющие планетную систему Мартьялока (Землю), а также низшие планеты вселенной, погружаются в воды потопа. В течение этого времени ни одно живое существо, ни одна форма жизни не находится в проявленном состоянии, хотя их духовное существование продолжается. Это непроявленное состояние бытия именуется авьяктой. В конце жизни Брахмы, когда гибнет вся вселенная, также наступает период авьякты. Однако помимо этих двух непроявленных состояний бытия существует иная непроявленная природа - духовная атмосфера, или духовное небо, со множеством планет, которые существуют вечно и не прекращают своего существования, даже когда в конце жизни Брахмы все планеты внутри этой материальной вселенной уничтожаются. Материальный мир состоит из множества материальных вселенных, каждой из которых управляет свой Брахма. Все космическое мироздание, находящееся в ведении различных Брахм, составляет только одну четверть энергии Господа (экапад-вибхути), и эта энергия называется низшей. Духовная природа, неподвластная Брахме, называется трипад-вибхути (она составляет три четверти энергии Господа). Это - высшая энергия, пара-пракрити.
Следует понимать, что проявление современного нам западного мира, исчезающего на глазах зрителей «Девяти жизней Томаса Каца», не является ни Ночью, ни, ем более, Днём Брахмы. Это эфемерность, достигшая предела совершенства, когда Сущее и Бытие, уже не имеют ни смысла, ни значения для человека тварного, равно как и для существ, всему человеческому внеположных. Эмпирика, данное в ощущениях, становиться той пустотой, о которой говорит безумный проповедник Двоичной системы, перед своим исчезновением:

ОТПУСТИТЕ ПУСТОТУ!

В настоящее время

ничто -

единственное из тогочто стремится стать подлинным

это благое намерениедо сих пор встречает

понимание крайне немногих

эту ситуацию необходимо

исправить

чем мы и занимаемся.