Инвокация Радикального Субъекта. (Die neun leben des TOMAS KATZ)

Вчера, в дань первого снега, состоялся системный просмотр кинематографической биографии Радикального Субъекта (Die neun leben des TOMAS KATZ, 1999). Должен был озвучен ниже приводимая лекция, но, в виду предельно малой численности населения земного шара (наверное, День Первого Снега был идентичен Затмению, и Дэйв решил не временить со стиранием ВСЕЯ), поэтому ограничились несколькими фразами в ответ на вопросы Самого Главного Редактора Евразии-ТВ и ушли вешать Бледное Дитя на Астральном Плане (приблизительно на Обочину МКАД). Текст публикуется чуть менее, чем полностью, эта редакция предназначается для блогов Органона и нечестивого журнала «Тά δημόσια γράμματα - Les lettres de la abjects créature».

Не беспокойся. это не настоящие сигареты.

Р.С. Т.К.

…В данном докладе мы, с вашего позволения, скажем о о том, что может произвести впечатление надуманного, - следуют считать это намеренным выбором. Потому что очевидное, а именно, смыслы, употребив метафору, «оголённые как провода», в этом фильме размещены по всей поверхности, по всему видеоряду. Незаметными, стремительными и внезапными - в силу этой божественной быстроты он ускользают от внимания человека; его всё ещё приходится подготавливать к тому, что бессознательные импульсы комического или драматического характера, вызывающего смех и печаль [соответственно] могут свидетельствовать о чём-то большем, чем намеренная манипуляция и регуляция с психическими механизмами. Второй вектор мотивации - то, что о смыслах, подобно корням растения, пронизывающие почву, - визуальный ряд, уже было многое сказано, в том числе, на что следует обратить внимание в первую очередь, Коллективом Бесов «Андрей Чернов». В их экскурсе, датированном 5 апреля 2005 года, внимание акцентировалось на персонажах драматического действия, что должно быть расценено, как репрезентация высших реальностей, дистанцирующихся от восприятия современного человека по мере того, как он вовлекается в череду очаровывающих образов, и в виду их [персонажей] различия с так называемыми современными людьми.
Мы же обратим ваше внимание на то, что происходит, скажем так, за кадром и между кадрами этого фильма, а также о том, что происходит во время просмотра, первого просмотра, в большей степени ощутимого, чем о-сознаваемого.

Прежде всего, вспомним о нехарактерной для современного кинематографа скупости пейзажа и неких ситуаций. В отличие от пресловутого голливудского кино, этот фильм даёт обыкновенному, неподготовленному и нетренированному человеческому глазу вполне определённые ощущения. В современном кино каждый кадр содержит в себе чудовищное количество деталей. Каждый кадр буквально захламлен, он избыточен, подразумевая, что зритель будет просматривать фильм раз за разом, бессознательно включаясь в циклически замкнутый процесс, описываемый Делёзом как «производство удовольствия». В фильме приобретает значение не то, что и как происходит, генерируемые образы и смыслы, но особенно понравившийся (полюбившийся) фрагмент.

Что вполне естественно для человека, который не только принуждён, но и органически склонен к дроблению и разделению, как и внешнему, так и внутреннему.

То же касается и персонажей. Как вы думаете, что такое «выражение лица»? Выражение эмоций, чувств, признак функционирования мышечной ткани и эпидермиса? Нет, выражение лица, - это тоже ситуация.Современный кинематограф в большинстве произведений своих представляет ситуацию, не подразумевающую присутствия или даже намёка на присутствие, человека. В упомянутом большинстве мы видим только «нагромождение» схем, унифицированных образов: сценарий диктует с предельной отчётливостью и старанием выражать скорбь и отчаяние, восторг и умиление, так, как этого никогда не сделает ни человек, ни иное существо, оказавшееся в ситуации, сравнительно близкой указанной сценарием.

Иными словами, получается даже не-естественность, а нечто противоестественное.

И полярно противоположное тому мы наблюдаем в «Девяти жизнях Томаса Каца». За исключением МакНейса, исполнителя роли слепого инспектора полиции, в фильме никто не играет в собственном драматургическом смысле этого слова. Персонажи, включая статистов в метро и на улицах, выражают свою неопосредствованную реакцию на уничтожение, преобразования из материальности в имматериальность. От них не требуется имитировать и симулировать мимикой, жестикуляцией, дискурсами своё опустошение. Все они, и прежде всего, «дегенеративное созерцающее божество», Дэйв, уже выхолощены до критического минимума, когда любые внутренние и внешне проявляемые переживания изначально неподлинны, потому что неукоснительно следуют унификациям.

Пример тому, - мать, бросающаяся не к молниеносно, без малейшего страдания умершему ребёнку, но к взорвавшемуся от переданного камертоном аннигиляции сигнала. Этот образ гораздо более естественен для современной культуры и цивилизации, чем истерические причитания над трупами кого бы то ни было персонажей западного кинематографа. Дело в том, что именно телевидение, радио и прочие средства массовой информации, которая, по Макъюэну, и есть коммуникация (сообщение суть цель), держат современного дивида в тенетах экзистенции гораздо прочнее, чем какая-либо биологическая, родовая и психическая связь.Уничтожение основных средств передачи информации символизирует собой прерывание последовательности во времени и в пространстве (темпоральности) самого существования. Ведь жизнь - это крохотный островок, рождающийся, аналогично коралловому рифу, в безбрежном океане информации. В этом океане не несколько основных течений, в нём - множество переплетающихся «сетью» потоков, есть гибельные водовороты, затягивающие сознание ко дну, есть те, что направляют мысль к непредотвратимому, - к смыслу самоценному и самодостаточному, и человеку., привыкшему к тому, что сообщение и есть цель, эти смыслы могут представить наибольшую из возможных опасностей.

За уничтожением средств происходит ликвидация метода и самого замысла. Прямой эфир сбивается с диалектической строгости, семантического пуризма поначалу - в невротический и психотический бред, а затем, ближе к завершению фильма, в бессмысленные воспроизведения нечленораздельных звуков, до последнего аккомпанирующих процессу стирания. Что это означает?

Это означает, что рефлексивный агрегат, сконструированный и функционирующий на Западе, в экзистенциальном экстремуме, а именно, в состоянии, максимально приближенном к завершению, не способен работать как должно. Потому что эта аппаратура расчитана на релятивную стабильность, а если выразиться буквально, она может функционировать лишь в отсутствии времени, как качественной категории по Генону. То есть, рефлексия суть экономический придаток мышления, который подразделяет, классифицирует и определяет, фиксирует накопление некого эмпирического опыта, чтобы затем дать ему онтологические и гносеологические дефиниции. Стирание, очищение от количественного «здесь и сейчас», при отсутствии пра-феномена, первичного образа того, что должно быть и существовать, становиться (претерпевать становление) и разрушаться, упраздняет любую осмысленность репрезентации. Предпоследний этап, перед стиранием - это беспомощная инерция воспоминаний, трансгрессивный автоповтор и автореферент: средство продолжает функционировать, даже когда теряет заданные «значимостью», то есть требованиями референтной группы, параметры. Та скорбь, изображаемая предвкушающей Зрелище (Затмения) богемой, всего лишь следствие их унифицированной детерминации: их инертный алгоритм заключает в обострении, экспрессивной подаче любого материала, будь то человеческие чувства или произведения так называемых искусств.

Укажем ещё один аспект контаминированности, конфликта процессов продуцирования информации и стирания. Вопреки тому, что Радикальный Субъект внеположен Традиции, его оформлением является сакральный порядок, как и эстетический, так и умозрительный. Между тем, как «обыкновенные» средства массовой информации превращаются в генератор «хлама», актуальную характеристику происходящего даёт эксгумированный труп, сохраняющий память о «делах давно минувших дней». Его фамилия - Голем, это раввин, «интересующийся» происходящим постольку, поскольку ему известны все вероятные, но не предусматриваемые в якобы современной ему европейской культуре, сценарии. Сознание того, что он будет одним из немногичленных, поддающихся воскрешению, не прилагая к тому особых усилий, - в финальных кадрах, когда статисты и исполнители второстепенных ролей выходят / входят из / в Геенну, он не фигурирует. определяет его безразличие. Это существо, уже не вполне являющееся человеком, знает, что повлять каким либо образом на происходящее, как бы он ни относился к нему, он не в силах. Против того, инспектор полиции (Ян МакНейс) до последнего не желает признать, что его расследование и прочие инициативы, как ни были бы близки к традиционной сотериологии, - иллюзия беспомощных, спасительная для психики западного индивида, но не соответствующая ситуации в тотальной реальности.

Подчеркнём, что эти существа и механизмы даже не помышляют о каком-либо спасении. Подспудно они подталкивают радикального субъекта к тому, чтобы стереть их как можно быстрее, как совершенно бесполезный хлам; хотя РС никуда не торопится, оттягивая прощание с бытием до Затмения, знаменующего собой исчезновение «освещающего бытие ума».

Мы подводим вас к той мысли, что в этом мире уже остаётся крайне мало вещей, слов, событий, которые имеют смысл и значение достаточное для того, чтобы вос-становить их после непредотвратимого и неизбежного стирания, у-ничтожения. Несмотря на то, что режиссёр и оператор фильма испытывают трогательные, сентиментальные симпатии к обыденному, и передают это сочувствие своим персонажам. Сочувствие к метрополии, в которой остаётся всё меньше форм, способных вместить в себя смыслы, и они, крайне немногочисленные провожают его. Статуарное множество, послушно следующее инструкциям агентов Радикального Субъекта, наконец-то освобождается от ежемгновенной обязанности перед коллективным бессознательным, которое на Западе давно уже поглощено функциональностью.

Мы видим, как лица лишь слегка затрагивает недоумение. Никакого обезображивающего страдания или сладострастного восхищения чужим, да и собственным, исчезновением. Это и есть высшей степени реализм, полное совпадение последовательности и формы, ибо, что совершенно очевидно, современный, расщеплённый и опустошённый в ситуации, когда смысл раскрывается, развёртывается синхронно с предельной энтропией, исчезновением сущего, он не успевает, а вернее говоря, не может по-настоящему ни удивиться, ни испугаться, ни обрадоваться.

Остаётся добавить вот что. к вопросу Дмитрия Ефремова о соотнесении деятельности Радикально Субъекта с космической периодизацией днями и ночами Брахмы.
Когда наступает ночь Брахмы, обитатели высших планет, к которым относятся Солнце и Луна, и живые существа, населяющие планетную систему Мартьялока (Землю), а также низшие планеты вселенной, погружаются в воды потопа. В течение этого времени ни одно живое существо, ни одна форма жизни не находится в проявленном состоянии, хотя их духовное существование продолжается. Это непроявленное состояние бытия именуется авьяктой. В конце жизни Брахмы, когда гибнет вся вселенная, также наступает период авьякты. Однако помимо этих двух непроявленных состояний бытия существует иная непроявленная природа - духовная атмосфера, или духовное небо, со множеством планет, которые существуют вечно и не прекращают своего существования, даже когда в конце жизни Брахмы все планеты внутри этой материальной вселенной уничтожаются. Материальный мир состоит из множества материальных вселенных, каждой из которых управляет свой Брахма. Все космическое мироздание, находящееся в ведении различных Брахм, составляет только одну четверть энергии Господа (экапад-вибхути), и эта энергия называется низшей. Духовная природа, неподвластная Брахме, называется трипад-вибхути (она составляет три четверти энергии Господа). Это - высшая энергия, пара-пракрити.
Следует понимать, что проявление современного нам западного мира, исчезающего на глазах зрителей «Девяти жизней Томаса Каца», не является ни Ночью, ни, ем более, Днём Брахмы. Это эфемерность, достигшая предела совершенства, когда Сущее и Бытие, уже не имеют ни смысла, ни значения для человека тварного, равно как и для существ, всему человеческому внеположных. Эмпирика, данное в ощущениях, становиться той пустотой, о которой говорит безумный проповедник Двоичной системы, перед своим исчезновением:

ОТПУСТИТЕ ПУСТОТУ!

В настоящее время

ничто -

единственное из тогочто стремится стать подлинным

это благое намерениедо сих пор встречает

понимание крайне немногих

эту ситуацию необходимо

исправить

чем мы и занимаемся.